RuGrad.eu

01 июня, 23:39
понедельник
$70,75
+ 0,00
78,55
+ 0,00
17,64
+ 0,00
Закрыть

Логин
Пароль
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:


Соломон Гинзбург
отзывы: 1
Насущные уроки пандемии
Анна Пласичук
отзывы: 0
Нонсенс в благоустройстве
Екатерина Ткачева
отзывы: 0
Как из националистов не сделали террористов
Газета "Дворник"
отзывы: 0
«Болит спина, глаза. Телефон не выдерживает»
Oko Solomonovo
отзывы: 0
Социальные уроки эпидемии, cоциальная несправедливость разрушает наш регион и всю Россию (видео)
Борис Овчинников
отзывы: 0
О войне и об отце
Сергей Шерстюк
отзывы: 132
Что день грядущий нам готовит?
Гражданский проект
отзывы: 1
Дело пожарных (видео)
Беник Балаян
отзывы: 2
Необоснованные и необдуманные шаги организации защиты Калининградского побережья Балтики
Алексей Елаев
отзывы: 2
«За соблюдение норм Конституции я бы поставил твердую тройку»
Никита Кузьмин
отзывы: 0
Обвинительные клоны
Мария Пустовая
отзывы: 5
О кипятке и безразличии
Экологический патруль
отзывы: 0
#леспобеды2019
Георгий Деркач
отзывы: 4
Ещё раз о Королевской горе и Доме Советов
Борис Образцов
отзывы: 0
Бориса Образцова освободили из ШИЗО по требованию прокуратуры
Дулов Владимир
отзывы: 0
Витрины закупок Калининградской области
Людмила Клокова
отзывы: 3
Обращение по оплате ТКО
Вадим Еремеев
отзывы: 2
Восточная ярмарка Кёнигсберга

annargu ( 17 ) + 1
Victor_Mars ( 178 ) + 1
loverad ( 20 )
pirobalt ( 920 )
GazetaDvornik ( 206 )
dontausam ( 264 )
Oko Solomonovo ( 23 )
sabirin ( 5 )
bovchinnikov ( 4 )
stopstop ( 14 )
grazhproekt ( 8 )
O.E. ( 95 )
akimow ( 102 )
Benik Balayan ( 2 )
elaev ( 2 )
mgartman ( 0 )
nikkuz ( 10 )

Блог Юрия Павлова

  • Архив

    «   Июнь 2020   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    1 2 3 4 5 6 7
    8 9 10 11 12 13 14
    15 16 17 18 19 20 21
    22 23 24 25 26 27 28
    29 30          

Блюз или "проФотографию"

[FONT=Courier] Блюз или про "фотографию".

Сначала  я помню трамвай, который шел по Клинической. Его сильно качало, а сквозь окна проплывали руины.
        Я был маленьким, но к тому времени я уже знал что кирпич, разбросанный по городу, грубый и тяжелый – во всяком случае, я не мог его тогда поднять. Хорошо помню первое открытие, связанное с этими кирпичами – когда я пытался представить, сколько людей собирали эти дома, развалины которых проплывали в трамвайном окне, мое сознание столкнулось с понятием бесконечности. Слова этого я тогда еще не знал, но понятие это меня ошеломило.


Сестра училась в музыкальном училище, и когда никого не было дома, я часто сочинял какие-то бесконечные звукосочетания на ее пианино. Мне просто нравилось извлекать звуки, и выстраивать их в ритмическую и гармоничную (как мне казалось) форму.
Потом в школе Илларий, который был старше меня на два класса, научил меня связывать звуки на губной гармошке.
Гармошка – это вам не фортепиано. Во-первых, она всегда с тобой - в кармане. Но самое главное, что звучание одной ее ноты может меняться, в зависимости от акустических возможностей рта и губ.
 Так начался мой блюз. С трофейной губной гармошки, которую я  выменял у одноклассницы. Позже, в моей жизни их было много – двухрядные и двусторонние, маленькие и увесистые. Ноты так и остались для меня неизученной страницей, но играл я всегда.
Потом я познакомился с Забугой – высокий, с худым лицом, над  макетом Кафедрального собора и огромной энергией и желанием построить новый Кёнигсберг. Я восхищался им.
        Получилось так, что к нам в руки попали послевоенные фотографии разного качества и из разных источников. Это было еще одно потрясение – уже в зрелом возрасте. Оказывается, на месте сегодняшних пустырей стоял город, в руинах, но город – вполне еще узнаваемый Кёнигсберг! И шпиль его  Альтштадтской кирхи все еще находился, казалось, в вечной гармонии со шпилем Замка.


Когда землетрясением разрушило армянские города, я уже на четвертый день брел со спальником, рулоном кинопленки за спиной и двумя «Олимпусами» в карманах  по Ленинакану, чудом проскочив сквозь три кордона проверки документов в ночном Ереване. (В Армении в это время было военное положение).
Тогда я еще не понимал, что причиной этого безрассудного поступка послужили те самые фотографии разрушенного Кёнигсберга. Выросший среди руин из красного каленого кирпича, среди новых микрорайонов хрущевских трех- и пяти- этажек еще в пропитанном военной гарью Калининграде, я только стал осознавать красоту и величие города которого никогда не видел, но в котором  вырос. Дух  того довоенного города проявлялся повсюду в моих детских воспоминаниях.
И вдруг это землетрясение.
На моих глазах история повторяется. Где-то далеко, другой город превращается в руины. Гибнут и теряют Родину люди. И как будто и  нет войны, но опять погибает, создаваемая из поколения в поколение, культура.
Ночь в поезде до Минска, а там прямой самолет до Еревана.  
В Ленинакан автобус шел поздно ночью. Ощущение национальной трагедии ощущалось уже в аэропорту при каждой встрече, в листках объявлений на стенах, в тембре голоса из громкоговорителя.
И всякое мое представление о землетрясении не имело ничего общего с реальностью, которую мои органы чувств зафиксировали в разрушенном катастрофой городе.
Сладковатый трупный запах на центральной площади Ленина, и там же, сложенные в несколько ярусов, свежесколоченные, гробы. До сих пор, для меня эта картина остается символом конца эпохи СССР. Даже скорее не сама картина, а фотография, которую я сделал тем же утром на этом месте. Хорошо помню чувство, с которым я нажал на спуск своей камеры. Это был страх оттого, что кто-то мог увидеть, что я это снимаю и ужас, -  ведь это могут увидеть все.
Ленин в окружении сотен гробов.
Разрушенные кварталы и мертвые дети. Спасатели и мародеры. Человеческие мозги на совковой лопате и самый вкусный кофе, какой больше никогда и нигде не пил.
Один прохожий, мужчина средних лет, узнав во мне приезжего, стал рассказывать мне историю Армении. О древних традициях армянской церкви, об удивительных храмах, вырубленных прямо в скалах, о геноциде Армян в 1915 году. За каких-то двадцать минут этот человек открыл для меня совсем неизвестную, глубокую, красивую страну. На фоне городских руин этот рассказ произвел на меня впечатление землетрясения в собственных мозгах. Мне уже были не удивительны слова обезумивших от горя людей, утверждавших, что это никакое не землетрясение, а подземный ядерный взрыв направленного действия.



В Армении – стихия. В Кенигсберге -  война. Форма у явлений близкая, - содержание совсем разное.



Ровно через год после возвращения из Ленинакана мы с Забугой   поехали в Гердауен. Это маленький городок, на границе с Польшей, названый в советский период Железнодорожным. Город, по причине своего пограничного статуса, был весь послевоенный период, вплоть до начала Перестройки, закрыт для посещения, как туристами, так и жителями области. Благодаря чему, Время в нем осталось законсервированным на рубеже 40-х – 50-х годов.
Так мы увидели еще «не разрушенный»  послевоенный Кёнигсберг, какой-то его маленький район, с маленькими средневековыми улочками, домами и арками. Казалось, что город построен для каких-то сказочных, небольшого роста людей, трудолюбивых, очень гармоничных, обладающих тонким чувством красоты.
Как будто и не было войны. Только редкая,  родная, русская речь ставила все на свои места. Я был сильно взволнован. Снимал много и, случайно, пропустил через камеру две пленки, вместо четырех, то есть каждая дважды прошла за объективом. Изображения бессознательно соединились в новые неожиданные формы. Так родились «Проникновения» изображения и времени.


В ночь, когда советские танки штурмовали телебашню в Вильнюсе, мы с компанией друзей были в Паланге. Всю ночь провели у телевизора – это было потрясение, события не укладывались в голове. Утром Паланга заполнилась траурными трехцветными литовскими флагами и взволнованной, но решительной толпой. По дороге домой, выяснилось, что не только Паланга – вся Литва была на улицах. Даже в маленьких поселках люди собирались вокруг костелов. Не было агрессии – была решимость отстоять свою свободу.
Никакой границы тогда еще не было. Сразу за Йодкранте и Нидой непрерывное движение автобуса погрузило нас в атмосферу повседневной суеты и привычного безразличия – никто ничего не знал. Да, казалось, и не очень интересовался.
Вечером мы собрались у меня дома, на Курортной, вместе с Игорем Пащенко, Светой  Колбанева и  Сашей Адерихиным.
Игорь предложил простую и понятную форму протеста – мы просто похороним «демократию», о которой повсюду трезвонила «перестройка».
В мастерской Пащенко мы склеили из плотного картона маленький «детский» гробик, написали на нем  слово «Демократия», Олег Сачков принес Литовский флаг, траурные ленточки покрасили черной тушью, и уже на следующий день траурная церемония собралась в сквере, прямо напротив мэрии.
Вместе с примкнувшими к нам студентами нас было не больше двадцати. Пройдя вдоль мэрии, дальше, по Ленинскому проспекту мы хотели опустить гробик в воды Преголи, в районе, самой Королевской горы или Твангсте, и мирно разойтись.
У подножья Замка, на современной Центральной площади, подкатил таки воронок, и два офицера предъявили нам претензии в несанкционированности наших действий. Подполковник вел переговоры, майор требовал изъятия «вещьдока», то есть гробика. Конечно было  обидно, что не удается завершить церемонию.
Руками нервно озирающегося майора гробик был погружен в воронок.
  И пусть бабульки, попадавшиеся нам по пути удивленно шептали «Наверное, это экологи…», и пусть немногие машины нам сигналили и мигали фарами, и пусть самих нас было немного – этот акт пробудил в нас всех чувство национального самосознания. Здесь на этой земле, на нашей Родине, вдалеке от мало известной нам России, мы, как могли, поддержали дух свободы и независимости.

Блюз стал жёстче и отрывистей.

Марчелли и его театр на несколько лет погрузили меня в удивительное состояние творческой гармонии. Мне очень повезло, что однажды меня нашел Владимир Мошкин и то, как я снимал театр, оказалось созвучным и ему и Марчелли и Лене Сафоновой. Плакаты к «Венчику…» и «Маскараду», которые мы сделали с Розой, стали на какое-то время визуальными символами «Тильзит-театра».

Родилась дочка. Перед родами мы успели снять «Плод».
Мы коснулись тайны.
Тайна оказалась покорной.

Так год за годом сочинялся этот блюз. Я перестал снимать людей  и все чаще стараюсь остаться один на один с камерой и природой. Забуга ловит лосося в море.  Ловит и отпускает. Мне кажется, он знает язык рыбы.


Кёнигсберг меняется, и называется Калининградом, что, вполне соответствует его сегодняшней форме и статусу. В нем  есть  аквапарк и  машины по утрам задыхаются в пробках. Жизнь пульсирует от выборов до громких голливудских премьер, и все меньше по нему ходят летом, с картой в руках ухоженные старики и старушки, у которых при упоминании его родного имени загораются глаза. Их  немецкий многим местным жителям, сегодня, вполне понятен.      

Весной 1973 года, возвращаясь со школы, мне почему-то захотелось написать письмо в 2000 год.
Тогда, рубеж с символически обозначенным числом 2000, казался чем-то недосягаемым и бесконечно далеким. Дома я сразу, не переодеваясь, сел за письменный стол, потоком сознания заполнил стандартный лист бумаги. Поймав себя на мысли, что перечитывать нельзя, потому, что наверняка, порву это письмо, из-за его несовершенства, быстро запечатал в конверт, и спрятал в свой дневник.  Письмо адресовано было самому себе.
Очень часто меня подмывало его вскрыть, неподдельный интерес к собственной тайне боролся с табу нарушить самому себе данное обещание.
Наступило 5 марта, 2000 года. 17 часов 30 минут. Назначенный день и час. Читатель, конечно, может не поверить, но именно в это время в  калининградской художественной галерее открывалась выставка «Письмо в 21 век». Письмо я взял с собой. Собственные руки меня не слушались. Вскрыть его мне помогла Татьяна Юрьевна Суворова, кстати, единственный в моей жизни педагог, у которой я слушал два семестра лекций по современному искусству в Институте рыбного хозяйства. Все мое официальное художественное образование этим и заканчивалось.
Начиналось письмо со слов «надеюсь, до 2000 года не было войны, а если и была, то не хочу об этом писать…», все остальное детско-личное. Но эта фраза была честной, в ней не было никакой патетики, это была лишь надежда, и самое главное, искреннее желание, посланное в следующий век.
.
Вы спросите причем здесь блюз?

Да просто все эти письма, гармошки, демонстрации, лекнинаканы и  гердауены, люди и старые кирпичи, калининграды и кенигсберги, все это, в своей амплитуде от восторга до отчаяния, в созвучие своем, создавали музыку нового пространства и нового времени, которая записывалась на кусочки желатиновой пленки. А  по своей энергетике ассоциироваться она может только с  блюзом, когда нечего терять и хочется жить, как бы критически к этой жизни не относиться.
И основа этой музыки и изображений - древний город.

Вы слышите?




-   Илларий, преуспевающий бизнесмен, большой оптимист
-   Юрий Забуга, архитектор, автор проекта восстановления острова Кнайпхоф.
-   Роза, Роза Ткаченко, теща, художник.
-   Владимир Мошкин, директор «Тильзит-тетра» в 90-е годы
-   Света Колбанева, телевизионный журналист.
-   Игорь Пащенко, художник-карикатурист.
-   Александр Адерихин, журналист.
-   Евгений Марчелли, главный режиссер «Тильзит-театра» в 90-х годах, художественый руководитель Калининградского театра драммы.
-   Елена Сафонова, главный художник «Тильзит-театра» в 90-х годах.  
-   Татьяна Юрьевна Суворова, искусствовед, директор "Музея Янтаря"

18+

Дети! Отдельные страницы данного сайта могут содержать вредную (по мнению российских законодателей) для вас информацию. Возвращайтесь после 18 лет!