RuGrad.eu

01 июня, 23:08
понедельник
$70,75
+ 0,00
78,55
+ 0,00
17,64
+ 0,00
Закрыть

Логин
Пароль
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:


Соломон Гинзбург
отзывы: 1
Насущные уроки пандемии
Анна Пласичук
отзывы: 0
Нонсенс в благоустройстве
Екатерина Ткачева
отзывы: 0
Как из националистов не сделали террористов
Газета "Дворник"
отзывы: 0
«Болит спина, глаза. Телефон не выдерживает»
Oko Solomonovo
отзывы: 0
Социальные уроки эпидемии, cоциальная несправедливость разрушает наш регион и всю Россию (видео)
Борис Овчинников
отзывы: 0
О войне и об отце
Сергей Шерстюк
отзывы: 132
Что день грядущий нам готовит?
Гражданский проект
отзывы: 1
Дело пожарных (видео)
Беник Балаян
отзывы: 2
Необоснованные и необдуманные шаги организации защиты Калининградского побережья Балтики
Алексей Елаев
отзывы: 2
«За соблюдение норм Конституции я бы поставил твердую тройку»
Никита Кузьмин
отзывы: 0
Обвинительные клоны
Мария Пустовая
отзывы: 5
О кипятке и безразличии
Экологический патруль
отзывы: 0
#леспобеды2019
Георгий Деркач
отзывы: 4
Ещё раз о Королевской горе и Доме Советов
Борис Образцов
отзывы: 0
Бориса Образцова освободили из ШИЗО по требованию прокуратуры
Дулов Владимир
отзывы: 0
Витрины закупок Калининградской области
Людмила Клокова
отзывы: 3
Обращение по оплате ТКО
Вадим Еремеев
отзывы: 2
Восточная ярмарка Кёнигсберга

annargu ( 17 ) + 1
Victor_Mars ( 178 ) + 1
loverad ( 20 )
pirobalt ( 920 )
GazetaDvornik ( 206 )
dontausam ( 264 )
Oko Solomonovo ( 23 )
sabirin ( 5 )
bovchinnikov ( 4 )
stopstop ( 14 )
grazhproekt ( 8 )
O.E. ( 95 )
akimow ( 102 )
Benik Balayan ( 2 )
elaev ( 2 )
mgartman ( 0 )
nikkuz ( 10 )

Сказки

  • Архив

    «   Июнь 2020   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    1 2 3 4 5 6 7
    8 9 10 11 12 13 14
    15 16 17 18 19 20 21
    22 23 24 25 26 27 28
    29 30          

Сказка вторая. Про Бетховена.



Сказка. Пока вещь не названа, ее нет Посвящается моему другу и учителю Эдуарду Войтеховичу. Комната пахла пылью… и, пожалуй, старостью. Нет, сам он еще был крепок, но устал. Очень устал бороться. Если один раз ты повел себя как воин, почему-то приходится воевать всю жизнь. И он воевал с бедностью, с покровителями, со временем, с судьбой. А сейчас устал. Когда-то были так важны свобода, воля, достижение. Настоящая ненависть и презрение к слабости, мелкости, ограниченности окружающих, самоуничижению нищих духом. Он дошел до величия, он никогда не переставал быть великим. Вена – старый, жестокий и голодный город. Вена пережевывала человеческие величия с регулярностью прачки: Моцарт, Гайдн, Сальери… Его же ей не пережевать. Он – суть и гимн личной свободы – загадочный, неудовлетворенный, неуживчивый… Гимн в пыли. Усмешка оборвала взлет привычного самовнушения-самолюбования. Пыль лежала уютно и упокоенно прямо перед ним на конторке, на нотных листах, набросках десятка мелких конъюнктурных вариаций и пьес. За кругом свечного света пыль терялась, пряталась. Темными пятнами вдоль серой стены встали шкафы с книгами, тетрадями, перепиской. Человек, готовый к смерти, смерть приближает. Комната умирала вместе с ним с того дня, когда, прячась от города, он вбил щеколды замков на тяжелых двойных ставнях. Не было часов. Все застыло. Словно в чистилище вещи ждали. Какого-то знака, символизирующего, что все учтено, взвешено и окончено. Вслед за ним вещи сорвутся со своих мест, запляшут, бумаги полетят, делясь на «существенные», «важные для последующих поколений», и «пустые»: сиюминутные мысли, чувства, письма, музыкальные наброски. Еще недавно он предвкушал единственные руки – руки наследника – на своих записях. Он вспомнил маленькую ладошку девятилетнего Карла в своей ладони на похоронах брата: «Дядечка Людвиг, теперь же ты – мой папа?..». Карл… В какой момент этот робкий, зеленоглазый, обожающий мальчик стал тварью, крадущей деньги? Точнее, что или кто его в такую тварь превратил?.. Во всем виновата эта курица, его мать, скрывающая под слоями дешевой косметики недостатки происхождения. Низкая женщина-бюргер. Пустая и недалекая. Она выпила из Карла зачатки дарования, стремления, полета. А ведь Карл так искренне, так глубоко любил музыку. Или… только делал вид? Нет. Невозможно. А что если во всем виноват он? Что если он напугал мальчика, требуя от него критичности и таланта? Он раздавил племянника независимостью и недостижимостью величия дяди?.. В этот момент он восстановил в памяти свои ощущения, свое изначальное столкновение с личной, персональной свободой, не обремененной титулами и происхождением. Семнадцатилетнего его впервые привезли в Вену к великому (уже тогда) Моцарту на обучение. Моцарт был легок. Легок, богат и пренебрежителен к формальностям. Он насмешничал над «свитой», над горсткой взаимных рабов, состоявшей из безнадежных аристократов и бездарных прихлебателей, рассыпавшихся в огромной гостиной, сам вид которой пугал семнадцатилетнего мальчишку. Пара фортепьянных импровизаций после стеснения, вмиг ставший серьезным, даже испуганным, взгляд Моцарта, его слова: «Этот мальчик заставит еще говорить о себе всех». И ощущение безграничной свободы таланта, играющего на своем поле. Формальная причина, по которой Моцарт не стал обучать юного Людвига, состояла в том, что Людвигу пришлось содержать семью после смерти отца и болезни матери. Он, действительно, тянул на себе и больную мать, и обоих братьев. Его хватило на пять лет самоотречения. Потом он бежал от ответственности к славе. Ведь когда на тебе ответственность, тебе некогда мечтать. Он уехал снова в Вену. Мать умерла, Моцарт – тоже при весьма странных обстоятельствах, братья не простили предательства и держались – малыши – впредь друг друга. Возможно, поздняя попытка воспитать Карла – это лишь компенсация юношеской слабости… Он еще раз окинул взглядом свою неподвижную комнату без часов. Часы были ему совершенно не нужны. Они напоминали о ненужных обязательствах и Боге. В юношеских произведениях, в спорах со слащавым, гламурным Гете он избегал темы Бога. Бог – противоположность свободного человека. Он – не судьба, борьба с которой возможна вполне. Бог – пугающий подлец. Его тело – суть время. Цепочка событий и предопределений. Божественная цель – предназначение. Для Бога время – инструмент. Случайностями, неожиданностями, рожденьями, смертями, встречами (всем, чем человек измеряет свою жизнь, а Бог ее формирует) высшая сила правит заготовку. Сейчас, сидя безвольно в замурованной мансарде, он отказывался от предназначения, а раньше преодолевал с помощью предназначения судьбу. Тогда ему исполнилось 28. И он был увлечен Бонапартом. Маленький исполин перешагивал европейские государства, сминал картонные улыбки аристократов. Маршал революции разбудил индивидуальную свободу, персональную страсть недворян. Наполеон был и казался Прометеем, пока не объявил себя императором, но даже эта человеческая слабость уже ничего не могла изменить. Ураган личности встрепенулся, погребя под собой и царей, и князей, и ошибившегося Прометея. Хотелось лечь крылом на эту величественную волну духа, хотелось аккордов и мощи. И ведь именно в эту стихию вкралась глухота. Вначале она тенью скользнула по оттенкам. Глухота была приятна местами, поглощала раздражающий звуковой мусор. Иногда же она фильтровала слова близких. На праздновании, последовавшим за первым грандиозным сольным фортепьянным концертом в Венской опере, пьяное веселье «Грихенбайзеля» потухло. Рты многочисленных посетителей, рты друзей разевались, смех без звука выглядел гримасой. Суетливые рыбы-мальки, больные мимикой. Он прорывался к ним, в их чужой мир, а тишина сменилась невыносимым звоном и болью. Наверное, он кричал, затем его везли в поместье Лихновских, тревожные лица, бессильные врачи… Сначала болезнь казалось мелочью, досадной временностью, но вата налипла, а в ее глубине поселился угрожающий звон. Он стал требовать от оркестра экспрессии, звука, а публика слюняво орала: «Браво!». Этот крик нес деньги и вытеснял собой тишину, сливался со звоном. С глухотой приходило одиночество. Раздражение окружающие принимали резкостью гения, пропущенные фразы и смыслы – эксцентричностью. Ему стали невыносимы беседы, мучительна сцена. Бежать! Снова бежать. Глухой композитор – безногий бегун. Он уехал в мертвый Гейлигенштадте. От друзей и первой любви-предательницы. В провинцию. Ненужность, несбывшаяся мечта, боль, безразличие бюргеров сводили с ума, он решился на самоубийство. Круг за кругом прогулок по безлюдному селу он убеждал себя в необходимости все закончить. Написал завещание. Ему нечего было оставлять. Он писал письмо братьям-малюткам с мольбой о прощении предательства. Он почувствовал себя человеком и… услышал музыку внутри себя. Музыка поглотила звон. Он начал писать, жадно вспоминая звуки. Никогда еще он такого не сочинял. Никто еще не сочинял такого… Он взял судьбу за глотку и не позволил себя сокрушить… Мда… Тогда была так важна эта победа. Он не знал, что величие утомительно. Он не знал, что когда-нибудь ему захочется одиночества: не ради лечения – ради спокойствия. От глухоты уже давно не спасали никакие слуховые трубки, вынужденное общение с людьми происходило только через записи в тетради. Глухота восторжествовала. Он не знал, что звуки можно забыть. Последние пять лет он писал ноты, словно математические формулы, добиваясь, скорее, внешней эстетики построений. Публика не любила и не понимала его «новой» музыки. Его публика не интересовала. В делах был полный бардак, но деньги его не интересовали тоже. Семь лет он ничего не знал про Карла. Карл… И вот пыльная комната без часов, где были только пустые, темные глаза глухоты. Он исчерпал свое предназначение. Скорее бы уже. Людвиг Ван Бетховен безвольно провел рукой по нотным листам и откинулся в кресле. Хотелось спать. С закрытыми глазами пришел звон, а с ним – боль в ушах. Бетховен широко раскрыл рот, и закричал. Точнее, наверное, закричал. Он чувствовал напряжение мышц, но звука, разумеется, не было. Рот раскрывался все шире, будто бы Бетховен хотел разорвать себя, не дожидаясь естественного конца. И вдруг… с каким-то нелепым внутренним щелчком звон исчез. Бетховен услышал окончание собственного глухого старческого крика. А за ним хлынули звуки: поскрипывание ставен на ветру, треск свечи, внизу домохозяйка Марта отчитывала юного работника в лавке… Услышал! Услышал! Нет. Этого не может быть. Игра сознания. Бетховен шевельнул записи и явственно различил шелест листов с тончайшим внутренним хрустом. Он откинул крышку фортепиано, коснулся клавиши, затем другой: крышка откинулась со стуком полированного дерева, клавиши звучали резковато, инструмент явно был расстроен. Но это было неважно: почти детское открытие звуков приносило немыслимое наслаждение. Бетховен смаковал каждый шелест и скрип, мир вокруг терял неподвижность. Неожиданно в полусумрак комнаты повелительно вторглось новое: тяжелые капли дождя ударили в крышу. Первые – весомые и настойчивые. Близость мансарды к крыше позволяла различить как капли, падая, дробятся, расплескиваются, их маленькие дети разлетаются и создают послезвучие. Дождь торопился, удары сдваивались, сливались в мелодию. И вот мир переменился. Равномерный с перекатами звук дождя пробивали единицы капель, ударявших по железу, в нарастающий гул скрипичной темой вторгались потоки воды по водоводам, контрабасно скрипели перекрытия. Дождь сожрал людские звуки, разогнал перебранку, всецело завладев благодарным слушателем. Когда уже казалось, что дальше наращивать темп и мощь воды невозможно, могучими порывами ветер стал, беснуясь, швырять потоки в крышу и стены. Рвано. Красиво. Жестко. И, наконец… вселенная треснула. Разверзлась и лопнула, сходя старой кожей побежденной глухоты. И тут же – снова. Но в тончайшем промежутке между раскатами фортепьянным звуком – одинокая капля. Гроза пьянила Бетховена. Он купался в ее шторме и хохотал вместе с ней. Седые пряди, слезы, мощное белое тело, с которого сполз старый плед. Земля, строения, люди дрожали в страхе. Бетховен, словно в детстве, слышал этот страх. Он услышал бы малейшую фальшь в природе, но фальши не было. Звуки чисты и органичны, глубоки и виртуозны. Возвращение слуха под занавес жизни возрождало в нем ребенка с надеждами и мечтами. Ему захотелось творить. Но еще больше захотелось ему встретиться с грозой, рассмеяться и ощутить лицом дружеские струи возрождения. Отбросив плед и с грохотом опрокинув кресло, Бетховен рванулся к окну. И споткнулся. Его укусило сомнение: а что, если все эти громы и ливень, и порывы ветра, и струи, лишь игра усталого и больного воображения? Он втянул воздух грозы у самой оконной рамы. Воздух звучал чистым, ломким, прозрачным озоном. Застонала щеколда ставень под очередным напором. Совершенно решительно Бетховен рванул под ветер дерево в стороны. Пред ним раскрылась улица… …А там куры купались в пыли. Вяло переставлял ноги по брусчатке к дому усталый работник. О чем-то пересмеивались тетки. Лето перевалило за половину, солнце изливало последнюю и щедрую свою любовь. Ни ветерка, ни облачка. И иссохшая герань на окнах. С минуту старик смотрел на чужой мир, а в голове затихала гроза, уступая реальности. Дрожащей венозной рукой он замкнул ставни и побрел к верному креслу. Не дошел. Встал у конторки и достал чистый нотный лист. Он начал записывать первые аккорды. Критики и потомки наперебой станут повторять чью-то удачную шутку: это, дескать, поступь, первые шаги Судьбы… Дураки. Это первые капли дождя внутри оглушенного сознания. Он улыбнулся: пожалуй, меня хватит на Симфонию. Симфонию №9. Радость, юной жизни пламя! Новых светлых дней залог. (Ода к радости)

Сказка первая: про урода.

Сказка. Полубрат-полусестра.
Их (или его?) рождение стало мировой сенсацией. Десятки лечащих врачей, сотни ученых-шарлатанов, да и просто шарлатанов сотни. Родители веру во врачей потеряли сразу, с первого гинеколога, пришедшей в ужас от внутриутробной фотографии. "У младенцев нет шансов на жизнь, - заявила пятидесятилетняя старая дева-гинеколог. - Я настаиваю на аборте". Про себя врачиха отчетливо, с ощущениями представила, как кровавых шестимесячных эмбрионов вырвет из развороченного живота, как они будут биться в подушечки пальцев сквозь резиновые перчатки. Еще она в очередной раз загадала, какая именно из шести мировых кунсткамер заплатит ту вожделенную сумму за младенцев в банке со спиртом, которую дева-гинеколог запросила в шести письмах-предложениях. Их (или его?) родители отказались. Не поверив врачу. Они слишком много (да все) поставили на эту беременность. Она до тридцати четырех лет делала карьеру в отделе продаж. Сначала пробилась на роль начальника, затем столбила за собой клиентов и нити. Он вообще женился в тридцать три, еще пять лет вахтами летал на буровые, потом обжился, начал карьеру в политике. Столь тяжелый аборт на поздних месяцах не оставлял семейной паре шансов на детей.
Их (или его) мама рожала почти сутки, чуть не умерла от внутреннего кровоизлияния, надорвала позвоночник, за это Павел был благодарен ей. Несколько раз детей тащили за головки вакуумной присоской, они не хотели выходить. Вытащили.
Редчайшая форма сиамских близнецов. Павел с сестрой срослись затылками. У них было два мозга, но один мозжечок. Два тела спинами. Две руки, две ноги. Управлял общим организмом лишь один мозг. Его или чужой. Его! Павел ненавидел всю жизнь белый цвет и стерильность, они означали неуправляемость. Первый цвет - белый. На его фоне - теплое пятно - лицо очередного врача или ученого (мать долго не подходила к близнецам). Он тянулся наполовину своим телом к пятну - пальцами - и вдруг терял свои (!) руки, терял возможность издавать звуки. Тело отходило ей. Первое, что он почувствовал от сестры - ее присутствие. И навсегда привык к нему. Вначале они обменивались мыслями, Павел ощущал эмоции сестры, ее радость, ее открытость миру, проносящуюся в голове вместе с ароматами, цветными картинками, горячими пятнами света. Вероятно, такая разность характеров - результат света. Сестру положили лицом к окну. В нем лишь металась старая липа и небо месяц за месяцем. Сестре они давали радость. Ей не повезло. Павел с первых дней боролся за себя. Он за двенадцать лет до того как научился читать, усвоил правило Дарвина: либо борись, либо умри; либо ты покоряешь, либо погибаешь. До мира, до звуков и черт предметов он начал изучать сестру. Он отдавал ей тело, наблюдая и прислушиваясь. В пылу эмоций сестра теряла контроль. Раздражение, страх или радость увлекали ее своим хороводом, она забывала про ежесекундное владение. Больше всего в своей жизни сестра боялась темноты. Однажды в год отроду Павел набросил (владея телом) на сестру одеяло. Она ничего не могла сделать! Ужас сковал ее волю, каждая следующая секунда тащила за собой новый ужас. Больше часа Павел лакомился телом. Сестра не способна была произносить звуки, даже на волос отодвинуть одеяло. Павел чувствовал ее безысходность. Ни молоко, ни агуканье чрез силу обслуживающего персонала не доставляли Павлу такого счастья. Спустя час с небольшим сиделка зашла проведать младенцев (или младенца?). Она оправила одеяло. Старая женщина забыла брезгливость двадцатилетие назад. Ей нравилась эта девочка с большими открытыми голубыми глазами, предчувствием улыбки, полуголовой. Сиделка гладила девочку, запела ей бабкин народный мотив. Павел терял тело. Он через восьмидесят минут счастья не мог собой управлять.
После родов их (или его) мать долго не могла ходить. Она ужасно располнела. Считала полудетей виноватыми. Муж пил. Как-то не выходя из радостной гулянки в честь разрешенных родов. Ему приходилось выпивать в командировках, там это звучало холостятски, когда друзья снисходительно надсмехались над тем, что он проснулся на полчаса позже. Там - свежий воздух, чаще мороз, работа до судорог, только потом еще одна бутылка запотевшей. Здесь - в топку алкоголя пошли сбережения. Машина, вещи, обязательства. Продал фотографии детей. Попытался навариться на ученых. Он никогда не был лидером - хороший инженер - сломался и не захотел жить. Болезненнее всего была неудача в политике. Резкое презрение и жалость избирателей, ощущение, что на тебе поставлен крест, толкало "послать их всех". Их (или его) родители разошлись через полтора года. Держали изувеченные дети. Как ни странно, родителям обоим было стыдно бросать детей-уродов. Мать четыре года кочевала по мировым клиникам, где делались диссертации на Павле (и его сестре). Она, сама на коляске, учила близнецов ходить. Павел (когда владел телом, а почти всегда он изловчился владеть им) научился держаться на двух ногах без посторонней помощи. За четыре года газеты и телевизионщики устали сообщать новости об уникальной паре сиамских близнецов. Клиники стали выписывать мать с детьми в связи с невозможностью оплачивать дальнейшее лечение. Мама сдала близнецов в детский дом. Этого Павел не мог простить матери. Он не убил ее позже только за то, что она, мучаясь, родила его. Но знать не хотел.
Сестру Павел попытался удавить в четыре с половиной года. У нее было свое горло, которое Павел начал передавливать полотенцем, контролируя тело. Быстро он почувствовал, что его (!) глаза темнеют. Ее нельзя убить! Несколько раз детский дом развозили по району, по городу (была нужна недвижимость). Документы свозились с десятков детских домов, терялись, уничтожались. Павел остался без бумажек. И был рад. Он умел говорить и ходить. Сестра со своими эмоциями не могла ничего. Слишком быстро она теряла тело. В пять Павел набросил на сестру черное покрывало. Она испугалась. Навсегда. Злой маленький мальчик в черном покрывале производил впечатление горбуна с эпизодической потерей координации. Соперники по детдому его боялись и уважали - слишком хорошо Павел умел бороться за себя, используя страх, подлость, любовь, жестокость, интересы, дружбу в собственных интересах. Мама звала его Пабло. В жизни Павел сменил много имен, данных ему многочисленными воспитателями, партнерами, с каждой сменой паспорта он менял не только фамилию, но и имя. Словно бы мстил имени, с которым родился. Себя он предпочитал звать Урод - кличка одноклассников. Так он будет мыслями называть себя до конца жизни. Там, где ровесники ощущали повод прославиться, показать себя (или свое презрение к "взрослому" миру), Павел видел очередную проверку на выживаемость. Он привык ставить перед собой задачи, решать их, пока не решил, не имея права на секунду расслабиться или, тем более, отступить.
Как-то за сиамским близнецом в душевой смотрел безалаберный чернявый пацан на два года старше. Павел визжал, царапался, бил - еле оторвали. Ночью, пока пацан не успел поделиться впечатлениями, Павел приставил режуще резкий осколок от пивной бутылки, любовно найденный неподалеку, под скулу чернявому волчонку и прыгнул десятилетним телом (его и ее телом) сверху. Это был первый убитый. Дальше Павел убивал всякого любопытного: в детской, затем во взрослой колонии. Но, кроме первого раза, тихо, незаметно. Ни одного человека в своей жизни Павел не мнил другом или соратником - они все были лишь противниками в борьбе за выживание. Люди отставали на годы, столетия от его предательств. Иногда, чтобы предать, Павел был верен. Умел ждать. Часто ради обмана был честен. Он чувствовал людей, приникал к ним, будто вампир губами. Он раскачивал эмоциональную струну разговора, добиваясь нужной реакции. Каждая ошибка, прокол, сведение личных счетов продвигали Павла выше. Медленно, но неотвратимо Урод подмял под себя "улицу". Его конкуренты умирали, компаньоны умирали тоже, не успевая перехватить нити управления. Павел никогда не тратил денег, если у него был иной вариант, но, когда не мог убить, платил щедро. Всегда лично определяя суммы. Сначала пухлыми пакетами стражам закона, затем чеками политикам и чиновникам. Внимание и контроль за мелочами не были работой, они были основой жизни для Павла, потребностью от рождения. Очень быстро взятками, шантажом, а более всего выполнением деликатных личностных поручений сильных мира сего, Урод превратился во влиятельного бизнесмена, имеющего интересы в различных сферах. Он был реальным владельцем нескольких игорных заведений и ресторанов, партий и парламентариев, жилых кварталов, свалок и заводов по переработке мусора, газет и носителей наружной рекламы. Всякую сферу Павел забирал полностью, не терпя конкуренции на своей территории.
Павел ненавидел наркотики и алкоголь - они приводили к неуправляемости. Словно кошка, привыкшая приземляться на четыре лапы, дуреющая от потери ориентации. Борьба с сестрой за контроль над телом была нескончаемой. Однажды Павел попробовал дряни. Первый вдох - и монотонное бормотание окончательно свихнувшегося мозга сестры стало громче в голове Павла. Громче, громче, громче, громче, громче. Грохот безумия накатывал исподволь, Павел словно в детстве потерял контроль на долю мгновения, ему показалось - на вечность. Руки, ноги, язык. Он отстранился от себя, словно умер. Рванулся волей к себе. Сестра, наверное, не успела. Она не помнила. Растерялась. Больше никогда Павел не пережил бы смерти тела. Он ненавидел наркотики и алкоголь.
Если можно употребить слово "слабость" в отношении этого жестокого, волевого, несчастного, искалеченного человека, то слабостями Павла были еда и коллекционирование.
В детстве он по-настоящему голодал, не умея еще ни попрошайничать, ни добиваться пищи. Прохожие брезгливо отворачивались от перекошенного маленького горбуна, молча протягивающего грязную ручку. Позже, сходя с ума от голода, он научился. Урод не просил, но требовал подаяния уродством, заставляя добропорядочных горожан платить за свое физическое благополучие. Он помнил испугавшуюся матрону, давшую ему первые деньги на улице. В отчаянии Павел схватил ее дочку, свою ровесницу, прямо за пошлые розовые кружева нарядной кофточки. Мать увидела в глазах мальчика столь холодную рыбью жестокость, что сочла за лучшее расплатиться. Пугались далеко не все, но таким Павел мстил. Люди, отказавшие в милостыне, обнаруживали свои автомобили покореженными или с пробитыми шинами, их окна и витрины разбивались вдребезги, их двери сгорали. Однажды повар вынес из кафе почти нетронутый посетителем здоровенный кусок мяса с тушеной капустой в соусе. Небрежно пихнув ботинком горбунца, бог половников вывалил сокровище в миску ленивой, немолодой, ожиревшей на харчах собаки. Когда Павел перерезал ей кадыкастую глотку, она лишь чуть взвизгнула и захлебнулась. Он пожарил ее сам, на уличном костре из заборных досок, неумело содрав грязную шкуру. Наверное, если бы ему было больше восьми, он пожарил бы повара. Как бы то ни было, первая настоящая (!) еда была куплена на те самые деньги, которыми откупилась мать розовой девочки. Наплевав на экономию, Павел зашел в "ресторан". Разумеется, это была жалкая закусочная, пропахшая дешевой рыбой и бульонными кубиками, но все же существенную часть блюд (кроме супов, вермишели и пельменей) в ней готовили своими руками. Павел сел не с краю, а к первому, центральному столу. Он долго смотрел в витрину, усваивая поведение взрослых мужчин. Через скошенное свое плечо мальчик звал официантку. Была мысль - вышвырнуть бродяжку, но напугались взгляда. По возможности игнорировали, но, в конце концов, спросив вперед денег, приняли заказ. Павел тщательно выбирал между рыбой и котлетой. Рыбу он пробовал как-то в интернате. Она была восхитительна, но, наверное, одинакова на вкус. Котлеты, тефтели всякие Паша тоже пробовал, однако они чудесным образом отличались друг от друга. Он очень хотел есть. Здесь, в настоящем "ресторане", котлеты могли содержать что-то необычное. И действительно, в медленном, словно накат дури, вкусе Павел распознавал и рыбу, и лук, и машинное масло (видимо, повар (или повариха) копался в нехитрых механизмах старенькой кухни или разводил огонь при помощи банки химии), и плесневелое вязкое тесто, и говядину, купленную на распродаже, с привкусом тлена. Этот сладковатый трупный привкус Павел запомнил на всю жизнь. Он увлекся неяркой патокой мертвоедов: крабов, раков, креветок, омаров, угря - только чистую, незамутненную, лишь подчеркнутую лимоном и оливкой. Познав деньги, он вкусил нежность разложившейся от цирроза гусиной печени и богатство доведенного до грани гнили тартара. Павлу нравилось разделять и скрещивать эти вкусы на грани, в них была смерть и зарождение жизни. Главное, ощущения свидетельствовали о полном контроле Урода над своим телом. Он смаковал сыры. В свежести декабрьской устрицы его впечатляло биение плотской жизни на зубах. Будучи единожды в парижском ресторане, Павел составил свою симфонию вкуса. Он смешивал юные сорта сыра с выдержанными, откусывая по чуть-чуть, в промежутках касаясь губами различных вин. Окружавшие французы, большие специалисты смешений, сначала кривились. Они ощущали вкус каждого сыра по названию и виду, знали всякое вино по бутылке. Им казалась смешной, грубой, хаотичной павлова дегустация. Однако каждый новый кусок сыра, каждое прикосновение к горлышку вина все быстрее и выше поднимало последнюю ноту симфонии. Завершающий немыслимый аккорд заставил французов взорваться аплодисментами, они поняли финальный вкус. Павел обвел взглядом ресторан, расплатился и вышел. Это было его все. Ему была недоступна музыка, он не смог бы рисовать.
Но как раз искусство стало второй страстью Павла. Изначально Павел не ценил портреты, точнее, не обращал на них внимания. Он ни во что не ставил людей, быстро читал их стремления. Потому полагал банальным восхищение большинства Ван Гогом и Ренуаром. Они, по мнению Павла, своими мазками могли передать лишь примитивные эмоции. Урод остался бы равнодушным до конца жизни, если бы не встретил Иеронима Босха. Он шел по центру Кельна и словно бы ударился. За витриной художественной галереи висела афиша, приглашение на выставку, с репродукцией "Искушения Святого Антония". "Искушение" привезли из Лиссабона и сгрудили вместе с другими досками Босха из крупных городов Европы в небольшом зале Кельнской галереи. Павел привычно проходил мимо галерей, но на этой картине в смешении фигур увидел свои глаза. Затем иные, чужие, но очень понятные. И еще. В них не было ничего мелкого, человеческого. Это были глаза существ, алчущих целей, живущих в привычной муке. Павел сначала медленно - под впечатлением - вошел внутрь, испытал жуткое отвращение и раздражение картинами "современного искусства", висящими у входа, с их беспредметной или фотографической бессмысленностью. Ускорился. И со всей быстротой, на которую было способно уродливое тело, словно стесняясь, стал впитывать Босха. Картины, прожившие пятьсот лет, отличались от репродукции, словно итальянская паста отличалась от бумажной китайской лапши. Павел впервые в жизни что-то почувствовал в том своем куске, откуда у полноценных людей душа выглядывает. Он словно бы брата встретил, настоящего, а не тот ненавидимый огрызок родной сестры, который всюду носил на себе. Вне крови и времени. Сотни глаз Босха ожили внутри Урода. На главных мировых аукционах появились эмиссары Павла. Они скупали любые картины средневекового голландца. Немногочисленные частные коллекционеры, даже влиятельные, уступали "уговорам" и отдавали все, что имели. Некоторые картины и бесценные наброски Павел буднично выбрасывал в пакет для мусора. Однажды к нему приехал незнакомый ценитель искусства. Он с трепетом и осторожностью извлек миниатюрную доску. Павел долго смотрел на картину, затем подковылял и молча воткнул массивную платиновую ручку в висок визитера. Урод отчетливо узнавал фальшь. После этого случая Павел всегда сам выбирал картины. Работ Босха осталось мало, через год все они были сочтены. Неожиданно в одном из полотен Питера Брейгеля Павел встретил то безумие, что породнило его с Босхом. Вслед он стал покупать разных художников (Шагала, Врубеля, Рафаэля, Мунка, Шемякина, никому неизвестных), точнее, совершенно отдельные их работы, близкие Уроду. В его доме не было картин, подходящих по колориту под цвет стен, мебели или занавесей. В них была странность.
Секс Павел видел очень рано. Доступность девочек на "улице" была вопросом их ценности и выживания. Но первой реакцией было омерзение. Слишком сильно девочки напоминали сестру, чьи половые органы на себе Павел вымывал почти ежедневно. Позже он начал признавать секс, как деньги, как страх, как метод управления скопищем людей, как одну из мелких их страстишек. Стремясь добраться до сути всякой мелочи, служащей кирпичиком в стене власти, Павел стал искренно интересоваться этой увлекательной, но недоступной темой. Как-то, уже в позднем возрасте, Урод неожиданно проснулся от удовольствия весь в липком. Он не помнил сна, помнил лишь, что ему снилась безликая женщина. И хотя удовольствие было смазанным и нечетким, все равно - удивительно. Он давно приметил чрезвычайно эффектную администраторшу в одном из своих ресторанов. Она, меркантильная стерва, вполне ненавязчиво, но настойчиво, предлагала свое внимание Павлу. Ее, прожившую детство с жестоким отцом, неспособным простить матери красоты и измен, тяготила собственная внешность. Девушку притягивала власть, деньги и таинственность Павла. Будучи неглупой, она почувствовала в нем истинного хозяина заведения, внешность Урода скорее манила ее и даже возбуждала. Много раз она переживала изменение отношения мужчин, столь обходительных и искрометных до секса и столь равнодушных после. Она уже давно не верила в принцев, перестала ждать замужества и красоту свою нелюбимую мерила вовне деньгами. Пару раз Павел отдавал ее нужным людям, посылая лично подавать к столу в малом закрытом зале. После одного из таких обслуживаний он видел ее лицо, синяки на котором, разбитые губы не могли скрыть ни косметика, ни большие солнцезащитные очки. Однако девица выглядела довольной, более того, практически через день снова ушла с тем же клиентом в приватную часть. Именно ее Павел царапающим своим голосом коротко (но очень робко и неумело внутри) пригласил пообедать в свои апартаменты. Он абсолютно точно понимал, что ей нужны какие-то совершенно банальные вещи. Разговор не шел совершенно. Ее рассуждения о картинах и закусках были столь примитивны, что Урод пожалел о своем приглашении. Он терпел, что-то пытался объяснить, но не выдержал, почти сорвался, замолчал. Спросил прямо, чего она хочет. Она понесла чушь. Он прервал ее, еще раз спросил, что конкретно ей нужно. Природное чутье подтолкнуло ее к единственно верному ответу: спортивная машина. Он молча выписал чек на приличную сумму. Она стала раздеваться, он, поморщившись, прервал ее. "Ты не хочешь секса?". "Я не хочу спать с тобой. Это все, что ты можешь предложить?". Она взяла в рот, почти растерявшись, Павел наблюдал за ней. Он не мог сдерживаться, тридцатилетний организм расстался с девственностью рывком. Удовольствие было резким и чрезвычайно острым. Она с удивлением поняла, что это - первый оргазм столь великого, богатого и влиятельного человека. Ей очень хотелось увидеть Павла еще. Но Павловы служки плюс к чеку подогнали "Остин Мартин", вручили документы на владение домом на берегу океана и настоятельно порекомендовали не искать встреч. Ей повезло. Могли просто убить. После Павел покупал десятки девушек. Но, правда, никому уже так много не платил. Особенно ему нравились известные, богатые и знаменитые девушки. Они ломались с особым хрустом. Если не работали деньги, в действие вступали "уговоры". Красотки, кстати, уступали быстрее коллекционеров. Павел выплескивал толчками на лица этих девушек все свое сегодняшнее презрение, детское унижение и зависть, добиваясь высшей формы подчинения и покорности от них.
Как ни странно, именно женщины со своей сотней минетов и тенями эмоций примирили Павла с сестрой. Добившись всего, он впервые подумал о ней без ненависти. Попытался вслушаться в ее сумасшествие, но то ли привык уже к белому шуму потока эмоций, то ли сестра уснула, Урод слышал лишь себя. Он открыл ее свету, но когда-то широко открытые смешливые голубые глаза сестры ослепли, в небо смотрели бесцветные бельма. Она превратилась в старуху и выглядела вдвое старше сорокалетнего Павла, ничуть его не напоминая. Неразвитые челюсти, маленький лоб, свисающие к ушам морщинистые щеки, выпуклые белые глаза резко отличались от волчьего лица Урода. Наивно полагать, что Павел испытывал какие-то добрые чувства к сестре, уж тем более, что он раскаивался. Нет, он лишь заинтересовался ей. Непонятно, пошутил ли Павел или понимал, к чему приведет его эксперимент. Он купил приговоренного к смерти мужика. Формально тот умер на зоне от туберкулеза. В реальности зэку предложили трахнуть тело. Он не должен был ничуть больше меры трогать "предмет страсти". Если бы уголовник вышел из комнаты Павла один, телохранители обязаны были его застрелить. Иначе зэку доставался паспорт и деньги. В ночь привезли приговоренного. Тот очень хотел жить. Честно, стараясь ничего не трогать в полной темноте, онанируя, приблизился к телу. Он интуитивно понимал, что тело лежит неестественно, но - плевать. Вошел в него, преодолевая сопротивление, еще раз, увлекся. Спустя несколько минут услышал гортанный, бесполый крик, потом - нечленораздельные звуки, издалека похожие на речь. Тело пошевелилось как-то странно, неестественно. Зэк отшатнулся. На него неуверенно двинулось что-то. Он отступал дальше, дальше. Открыл двери, спиной вышел один. Охранники, не сомневаясь, застрелили бедолагу и с фонарями ринулись за хозяином - за Павлом. Из тьмы навстречу неумело, наперекосяк, наоборот к обычному человеку выползло существо. Оно мычало, не умея говорить, его белесые, пустые, большие глаза обшаривали мир. Девочка-старуха спотыкалась, ползла и агукала. Она взорвалась своими эмоциями. Эмоции, накопленные темнотой и неподвижностью, победили жесткий ум, добившийся своих целей. Урод исчез. Его сестру звали Роза.

18+

Дети! Отдельные страницы данного сайта могут содержать вредную (по мнению российских законодателей) для вас информацию. Возвращайтесь после 18 лет!